Время лохов [СИ] - Игорь Анатольевич Безрук

предприятий, устранением конкурентов, грабежами и убийствами. Никто не мог поверить, что подобное могло происходить и у нас (где угодно, только не у нас!) Но оказалось, в этот круг был втянут и наш город, вопреки старой русской пословице.

Впереди — духовой оркестр машиностроительного завода. Оркестранты выдувают из меди что-то режущее слух, колющее. Говорят, Седой вместе с директором машзавода первыми в городе занялись сбором металлолома.

За оркестром — «Пазик», оборудованный под катафалк, в «Пазике» (через окна видно) убитые горем родные: две женщины (мать с сестрой?), лысоватый мужчина в летах, скорее всего дядька (отца, говорят, у Седого не было с детства), вокруг автобуса мордовороты в кожаных куртках, не местные, из других районов области, может даже, из самого Луганска или Донецка, но среди них мелькают и городские блатные, некоторые из них несут пышные венки. Венков и цветов много, как на похоронах популярной рок-звезды. Прохожие жмутся на обочины, некоторые вливаются в толпу: им обязательно нужно протопать до самого кладбища — не каждый день подобные грандиозные похороны, тем более морозец легкий, не щипает.

Я замер у школьного забора, попытался разыскать в толпе Баскакова, но не нашел. Странно, уж по-всякому он должен быть здесь, на похоронах одного из своих близких приятелей.

Шествие все не заканчивалось, люди шли, растянувшись метров на пятьдесят, наверное, не меньше, невзирая на снег, холод, длинный путь за город на кладбище и нелепость происходящего.

Вскоре автобус с гробом скрылся за углом в конце улицы, и звуки оркестра стали приглушеннее, а люди все шли и шли, шли и шли, как будто провожали в последний путь близкого человека.

Я не стал дожидаться хвоста процессии, развернулся и побрел домой.

«Что ж такого произошло в умах людей, что даже похороны криминального авторитета стали для них событием?» — думал я и не находил ответа.

11

Ближе к вечеру следующего дня неожиданно позвонил Володька Лепетов, мой давний друг и одноклассник. Я обрадовался, я всегда был ему рад. В детстве мы жили через дорогу, в школу ходили вместе, частенько вместе готовили уроки, читали, интересовались историей, собирали книги; на сборах макулатуры неизменно напрашивались поработать на пункте приема. Заваленный журналами и книгами школьный гараж становился для нас книжным раем. Тайком от приемщицы особенно интересные книги и журналы мы тащили домой и потом в сарае Лепетова часами перелистывали, насыщаясь знаниями.

Я обожал историю, но любил и точные науки. Физика и математика постепенно стали для меня преобладающими. Лепетов был больше гуманитарий и после армии с подачи другого нашего общего товарища поступил в Ивановский университет на исторический. С тех пор мы общались, только когда Лепетов приезжал на каникулы к родителям. По приезду он неизменно звонил, мы встречались, знакомились с книгами, которые каждый приобретал за то время, пока не виделись, бегло разбирали их, вникая в суть.

Лепетов всегда приезжал с кипой книг самых разнообразных, среди которых были и буклеты по политике, и брошюры по рациональной диете, и книги по истории, этнографии, археологии, философии, мемуары деятелей и воспоминания современников.

Покупка книг им была столь разносторонней и массовой, что я всегда удивлялся, когда же он все это будет читать (и впрямь впоследствии оказалось, что чем больше книг покупал Лепетов, тем меньше их читал).

Обсуждая книги, мы незаметно соскальзывали и на рассмотрение различных насущных проблем, в том числе и политических. В условиях глубокой провинции и настоящего интеллектуального голода Лепетов для меня был настоящей отдушиной. Ивановские студенты не оставались в стороне от происходивших в Иванове и России событий, активно выходили на площади, ратовали за перемены, за запрет КПСС. На Донбассе в то время, кроме регулярных забастовок шахтеров, мало что интересного происходило. Но ведь шахтеры больше требовали выплат или повышения зарплаты себе, все историческое, казалось, проходило либо в столицах, либо в областных центрах, куда не каждый мог добраться.

Я немного завидовал Лепетову: тот находился в центре эпохальных событий, современная история разворачивалась у него на глазах.

— Давай, заскакивай, я все равно сейчас один, пообщаемся.

Володька не замедлил прийти. Мы сбегали за пивом, взяли копченой рыбы, расположились у меня на кухне.

— Где ты? как? Сто лет не виделись!

Лепетова не было больше года, но многое в его жизни за этот год поменялось: он взял академку, в одном из корпусов универа устроился сторожем; вдобавок подвизался менеджером в одной из ивановских фирм по продаже обуви. В политике полностью разочаровался. Почти все деньги, которые он заработал в избирательном штабе на последних выборах в областную думу, он вложил в акции «Меркурия», но дивидендов не дождался. За прошедший год не наварил ни копейки и в ивановской фирме, хотя ездил (и продолжает ездить) по ее делам повсюду (за свой счет, «в аванс»), теперь сидит на мели. Еле наскреб денег на дорогу, а приехать было надо: увезти хотя бы часть своих книг, остальные — отправить по почте, потому что родители с младшим братом решили все-таки продать квартиру в Первомайске и перебраться в Липецкую область, где у них жила бабушка, откуда были их корни. Оттуда же родом была и жена младшего брата Лепетова. Поначалу брат привез ее сюда, но с каждым днем в городе становилось все хуже и хуже, что дальше — неизвестно, а деревня еще могла прокормить, пока еще могла…

Я немного приуныл: Лепетов всегда олицетворял для меня глоток свободы. Он каждый раз при встрече с таким задором рассказывал о своих участиях в различных перестроечных акциях в городе и области, что у меня от зависти слюнки текли. Лепетов реально участвовал в исторических событиях, а я прозябал в глухой провинции; история словно упорно обходила меня стороной. Там пробивался свет, тут оставался полумрак. Но теперь и в том краю все, казалось, стало угасать. Люди разочаровывались в политике, перестали верить новоиспеченным «сторонникам демократии», по сути, лжецам, ворам и лицемерам. Энтузиазм первых перестроечных лет с расстрелом Белого дома в Москве и окончательным развалом Союза сошел на нет; огромная, мощная, крепкая страна свернула куда-то в сторону, куда — никто еще не понял. Но Володька не стал больше над этим задумываться, теперь он жил предпринимательством, стал горячо доказывать